Никита Петров
7
All posts from Никита Петров
Никита Петров in Биржевые старости - ретроблог,

​Либеральный лауреат

Сегодня могло бы исполниться 103 года патриарху либерализма, гуру модернизации, лауреату Нобелевской премии «за достижения в области анализа потребления, истории денежного обращения и разработки монетарной теории, а также за практический показ сложности политики экономической стабилизации» и прочая, и прочая, и прочая. В общем, Милтону Фридману. Относиться к нему можно по-разному, но свой след в истории он оставил, заслужив тем самым право на пост в моем блоге (текст опубликован «Коммерсантом» в 2002 году под заголовком «Вождь экономической контрреволюции»).

31 июля исполняется 90 лет одному из патриархов неолиберализма — нобелевскому лауреату Милтону Фридману. Он так бы и остался известен лишь узкому кругу коллег-экономистов, если бы не две попытки учеников воплотить его идеи, причем в масштабах национальной экономики. На самом деле попыток было больше, но именно после этих двух — в Чили и России — имя ученого стало достоянием широких масс, превратившись для одних в икону, а для других — в жупел. Занятно, что мнение самого Фридмана по поводу "пришитого ему дела" прошло мимо ушей и "прокуроров", и "защитников".

Уроки в чикагской школе

Милтон Фридман родился 31 июля 1912 года в нью-йоркском районе Бруклин. Родители его, эмигрировав в США из Закарпатья (в конце позапрошлого века эта территория принадлежала Австро-Венгрии), познакомились уже в Нью-Йорке. Источником стабильного дохода в семье был небольшой промтоварный магазин, принадлежащий матери Милтона, отец же безуспешно менял одно место работы за другим. И хотя в семье не голодали, с ранних лет будущий маститый экономист приучился экономить на каждой мелочи.

В старших классах школы Милтон определился с будущей профессией: об академической карьере он тогда не думал, а всего лишь хотел быть статистиком в страховой компании. Незадолго до выпускных экзаменов умер Фридман-старший — миссис Фридман теперь приходилось в одиночку содержать и Милтона, и троих дочерей. Тем не менее дальнейшая судьба юноши в семье даже не обсуждалась — он будет учиться в университете (Милтон рано обнаружил прекрасные математические способности). Так и вышло. Молодой Фридман поступил на математический факультет престижного Университета Ратжерса в Нью-Брансуике (штат Нью-Джерси), где, подобно большинству американских студентов, прошел традиционную "школу жизни": подрабатывал, где только предлагали — официантом в местном фаст-фуде, продавцом в магазине...

На первых курсах Фридмана более всего привлекала статистика, но на четвертом ее сменила экономика. Тем не менее диплом он защитил по прикладной математике. После чего Милтон оказался перед выбором: стать аспирантом отделения экономики Чикагского университета или отделения прикладной математики Университета Брауна в Провиденсе (штат Род-Айленд). Фридман выбрал первый вариант. В Чикагском университете окончательно сложились его научные взгляды, там он защитил магистерскую диссертацию и подружился с коллегой-аспиранткой с забавной фамилией — Розой Директор, которая вскоре стала его женой, а впоследствии — соавтором многих книг. Их союз, семейный и профессиональный, выдержал все испытания на протяжении более чем 60 лет. Соединять математику с весьма далекой от гармонии экономикой Фридман научился также в Чикаго.

В 1935 году молодой ученый получил место в комитете по ресурсам при правительстве, а спустя два года — в Национальном бюро экономических исследований, связи с которым не терял потом почти полвека. Там Фридман работал под началом еще одного будущего нобелевского лауреата Саймона Кузнеца, вместе с которым написал свою первую книгу "Доходы от независимой частной практики", изданную в 1940 году.

Служба в правительственной конторе дала Фридману бесценный практический опыт. Это были годы "нового курса" Рузвельта, реализации ряда, мягко говоря, нерыночных мер по спасению страны после Великого кризиса 1929 года. И одним из тех, кто детально знакомился с экономикой "по Кейнсу", чтобы потом стать ее последовательным противником, был будущий "вождь экономической контрреволюции" (так назовут Фридмана журналисты).

Когда началась война, Милтон Фридман перешел в министерство финансов, а оттуда был переведен в специально созданную статистическую группу, выполнявшую заказы военного ведомства. И только по окончании второй мировой он смог вернуться к академической деятельности. После защиты в нью-йоркском Колумбийском университете докторской диссертации, основой которой стала работа, написанная в соавторстве с Кузнецом, Фридман был приглашен в Чикагский университет, где проработал три десятилетия.

Борец за права имущих

Классические работы Фридмана — "Теория функции потребления" (1957), "История денежной системы Соединенных Штатов за 1867-1960 годы" (1963; в соавторстве с Анной Шварц), "Оптимальное количество денег и другие очерки" (1969), "Деньги и экономическое развитие" (1973) и другие — посвящены таким узкоспециальным проблемам, как структура доходов и потребления, денежное обращение, противоречия экономической стабилизации, взаимосвязь уровня безработицы и инфляции (которая, по Фридману, есть "единственный вид налогообложения, не требующий легитимизации").

Однако суть сделанного Фридманом давно обозначается с помощью одного емкого термина — "монетаризм", который неотделим от не менее известного за пределами университетских аудиторий словосочетания "чикагская школа".

Кузницей кадров для последней стал созданный Фридманом постоянный семинар "Деньги и банки", в котором участвовали как известные специалисты, так и молодые таланты. Еще в 1947 году Фридман познакомился с работами австрийского экономиста Фридриха Августа фон Хайека (автора библии неолиберализма — книги "Бегство к рабству") и стал горячим сторонником его идей. Спустя два десятилетия ядро семинара, куда кроме Фридмана входили такие известные экономисты, как Фрэнк Найт, Генри Саймонс и Джордж Стиглер, превратилось в мощную научную школу, получившую название "чикагская", или "монетаристская".

Если не погружаться в научные дебри, то монетаризм — это антипод государственного регулирования экономики, основанного на теории английского ученого Джона Мейнарда Кейнса. Начиная со второй половины 1930-х годов кейнсианство определяло экономическую политику США, Великобритании и других развитых стран. Для стабилизации рынка и предотвращения циклических спадов экономики государство, по мнению последователей Кейнса, должно всемерно поддерживать "эффективный спрос" и "полную занятость". Как показал исторический опыт, эти теоретические положения обычно выливаются в раздувание госбюджета, широкое использование общественных работ и увеличение количества денег в обращении.

Монетаризм же, напротив, считает, что свободная от государственного вмешательства рыночная экономика с ее свободными ценами и конкуренцией сама способна обеспечить свое функционирование. А череда экономических подъемов и спадов (причину последних монетаристы склонны видеть в нарушениях в кредитно-денежной сфере), колебания уровня занятости — естественные проявления саморегуляции рынка. Государству монетаристы оставляют единственную функцию: регулирование объема находящейся в обращении денежной массы.

Название одной из самых известных книг Фридмана "Капитализм и свобода" (1962) — это одновременно и суть политической философии автора: капитал и его владелец должны быть максимально свободны от давления со стороны государства. Как относится к нему Фридман, лучше всего иллюстрируют известные афоризмы экономиста: "Прогнозировать средние экономические показатели — все равно что уверять не умеющего плавать человека, что он спокойно перейдет реку вброд, потому что ее средняя глубина не более четырех футов", "Правительственное решение проблемы обычно хуже самой проблемы", "Правительства никогда ничему не учатся — учатся только люди".

В Америке 50-60-х годов идеология монетаризма большой популярностью не пользовалась. Зато десятилетием позже, когда весь западный мир поразила стагфляция (инфляция, сопровождаемая застоем или падением производства и высоким уровнем безработицы), пришло время Фридмана и его соратников по "чикагской школе", предсказавших кризис кейнсианской экономической политики за десятилетия до его наступления.

В большую политику Милтон Фридман впервые окунулся в 1964 году, став экономическим советником одного из кандидатов в президенты — сенатора Барри Голдуотера, известного своими ультраправыми взглядами. Попытка закончилась неудачей — клиент Фридмана с треском провалился на выборах. Однако глава монетаристской школы взял реванш: сначала во время президентской кампании Ричарда Никсона, а затем уже в 80-х годах, когда консультировал двух лидеров консервативного "ренессанса" — президента Рональда Рейгана и британскую "железную леди" Маргарет Тэтчер.

За последние десятилетия имя Милтона Фридмана стало символом свободы в ее специфическом американском понимании, обозначенном еще одним из отцов-основателей государства — Томасом Джефферсоном ("Лучшее правительство то, которое меньше всего правит"). Не случайно в 1988 году ко многим научным наградам Фридмана прибавилась еще одна: президентская медаль Свободы (Presidential Medal of Freedom).

Широкому распространению идей монетаризма во многом способствовала и активная популяризаторская деятельность Фридмана. Начиная с 1964 года на протяжении двух десятилетий профессор из Чикаго вел экономическую колонку популярного журнала Newsweek, кроме того, он стал автором двух общеобразовательных циклов на общественном телеканале PBS. Этот экономический ликбез получил логичное продолжение в виде трех книг, написанных Фридманом в соавторстве с женой: "Свобода выбора" (1980), "Блестящие обещания, унылые результаты" (1983) и "Тирания статус-кво" (1987).

Цели и средства

В 1976 году Милтон Фридман — экс-президент Американской экономической ассоциации, почетный доктор многих университетов США, Японии, Израиля и Гватемалы — был удостоен Нобелевской премии по экономике. Точнее, Мемориальной премии имени Альфреда Нобеля в области экономических наук — таково официальное наименование награды, учрежденной в 1968 году Шведским государственным банком в ознаменование своего 300-летия.

Однако торжественная церемония награждения в Стокгольме была омрачена скандалом: лауреатов "приветствовали" демонстранты, протестовавшие против присуждения премии "приспешнику кровавого диктатора Пиночета". И хотя Фридман позже откровенно и обстоятельно высказался о своем отношении к чилийским событиям 1970-х годов, этот ярлык прилип к нему надолго.

Сколь бы разными ни были взгляды на экономику социалиста Альенде и идеолога свободного рынка Фридмана, симпатии последнего — ученого, либерала, защитника свободы — к диктатору Пиночету действительно трудно объяснить. Однако, как это часто бывает, многие критики Фридмана из числа американских и европейских либералов (не экономических, а политических, что совсем не одно и то же) поторопились с обвинениями, не выслушав самого обвиняемого. В то же время сторонников монетаризма мало занимал общественный резонанс, когда они выдавали своего рода моральную индульгенцию "известному рыночнику" Пиночету.

В своем пространном интервью телеканалу PBS Фридман указал, что в 1973 году, когда военная хунта свергла правительство Альенде и установила в Чили диктатуру, в стране практически не осталось грамотных экономистов-немарксистов, за исключением трех десятков молодых специалистов, в свое время учившихся у Фридмана в Чикаго. Именно эти "чикагские мальчики", а не хунта пригласили его в Чили выступить с циклом лекций о способах восстановления рыночной экономики (главным образом их волновал рост инфляции). Фридман пробыл в Сантьяго пять дней, прочитал несколько лекций ("потом я читал точно такие же и в Югославии, и в Китае"), а с хунтой, по его словам, никаких официальных контактов не имел.

Что касается чилийского "ренессанса", то полемика вокруг него не утихает по сей день. Для сторонников монетаризма этот эксперимент — блестящий пример того, как свободный рынок реанимировал почти "загнувшуюся" экономику. При этом щекотливый вопрос об особых, почти стерильных условиях проведения эксперимента (политическая оппозиция, профсоюзы и прочие недовольные были устранены Пиночетом) старательно обходится стороной. Как и роль внешних помощников, прежде всего США, в финансовой подпитке "экономического чуда".

Между тем на последнее обстоятельство особенно напирают оппоненты монетаристов. Они же не устают напоминать о "долгосрочных" результатах чилийского эксперимента: когда в 1982 году западную экономику поразил очередной масштабный кризис, "чилийское чудо" немедленно приказало долго жить. Инвестиции испарились без следа, внешний долг вырос до астрономических размеров, а безработица достигла почти 40%. К 1989 году 41% населения страны относился к категории "бедное", а треть этой части пребывала за гранью нищеты.

И конечно, главные копья ломаются вокруг древней проблемы цели и средств: возможна ли "чистая победа" монетаризма в одной отдельно взятой стране — в отсутствие давления извне и подавления меньшинством (реформаторами) большинства?

О чилийском диктаторе и его методах Фридман высказался определенно: "Ничего хорошего о политическом режиме Пиночета я сказать не могу. Это были ужасные годы... Базовые принципы военной организации прямо противоположны принципам свободного рынка и свободного общества. Это крайняя форма централизованного управления". После чего сделал необходимое пояснение: "Настоящее чилийское чудо состояло не в экономических успехах страны, а в том, что хунта пошла против своих принципов и поддержала рыночные преобразования".

Эти заявления, разумеется, не успокоили политических либералов, которым их оппоненты — либералы экономические — обязаны шлейфом подозрения в цинизме и общественной безнравственности, тянущемся за ними с середины 70-х годов. По мнению политических либералов, монетаризм настолько фетишизирует свободный рынок, что готов закрыть глаза на те средства (вплоть до массовых репрессий и политической диктатуры), с помощью которых этот рынок устанавливается и функционирует.

Акула империализма, антиамериканец и еврофоб

Конфликт разгорелся с новой силой в последнее десятилетие, на сей раз — в связи с реформами в России. До этого монетаристская теория проходила испытание практикой в рыночных государствах — США, Англии, Японии, Чили, Аргентине и других, пусть и оказавшихся в силу разных причин в кризисе. Но теперь реформы "имени Милтона Фридмана" проводились в стране, где свободного рынка отродясь не было.

А так как проводились они, согласно расхожим представлениям, руками старательных учеников "чикагской школы", то все их ошибки (неважно, реальные или приписываемые противниками) автоматически переносились на ее лидера, который, насколько известно, ни в одной из своих работ случая создания рыночной экономики в нерыночной стране не рассматривал и ничего конкретного на сей счет посоветовать не мог.

Сам престарелый гуру монетаризма реагировал на ход экономической реформы в России лишь эпизодически и не всегда последовательно, что только добавляло масла в огонь политической полемики и сумбур в не шибко экономически образованные головы. Он, например, заявлял, что "ключ России к выживанию, а затем к процветанию — частная собственность, и ничего больше... Сейчас главное — приватизация. Хуже или лучше, но процесс должен идти... Худший (или морально нечистый) процесс приватизации выгоднее, чем стояние на одной ноге". И тут же окатывал обрадованных российских реформаторов ушатом холодной воды, подвергая сомнению их главный аргумент в спорах с оппонентами — безальтернативность выбранного курса: "В принципе я не верю никому из тех, кто пытается предсказать развитие событий в России, кто уверяет, что знает правильный путь. Мы знаем точку, куда надо прийти. Но на вопрос, как переместиться из нынешней точки в ту, финальную, Бог не дал ответа. Невозможно предвидеть, какие конкретные обстоятельства возникнут".

Как бы то ни было, в сегодняшней России имя Фридмана и название "чикагская школа" стали нарицательными. Для правых это знаки светлого будущего, ради достижения которого нужно продолжать рубку леса, не обращая внимания на щепки. А для левых — синонимы вражьих происков, имеющих целью окончательно развалить страну и превратить ее в сырьевой придаток Запада. В последнее время в связи с наступлением эпохи "управляемой демократии" обе противоборствующие стороны стали чаще поминать имя Фридмана в связи с генералом Пиночетом — каждая в своем контексте.

Похоже, тихая спокойная старость вышедшему в 1977 году на заслуженную пенсию ученому не светит. В преддверии юбилея имя его снова оказалось в центре сразу трех конфликтов, каждый из которых грозит перейти границы корректного обмена мнениями.

Прежде всего, как и следовало ожидать, на Фридмана с ожесточением накинулись антиглобалисты. Еще в 1998 году на конференции в Сан-Франциско один из борцов за права угнетенных стран, не пожалев седин профессора, запустил ему в лицо ритуальным тортом. Ныне имя Фридмана фигурирует в списке главных врагов рода человеческого, на которых антиглобалисты возлагают вину за создание неправедного мира.

Кроме того, после событий 11 сентября умами в Америке овладели идеи тотального единения нации и глобального мессианства, в связи с чем началось резвое сворачивание институтов буржуазной демократии. Все это вынудило 89-летнего пенсионера выступить со своим "Не могу молчать!". "Призрак бродит по Америке, призрак кейнсианства" — так отреагировал маститый экономист на решительные шаги администрации Буша-младшего по установлению контроля над личной жизнью граждан и их бизнесом. Первое застрельщик "чилийского опыта" еще мог бы скрепя сердце стерпеть, но государственную зачистку свободного рынка — никогда.

Однако самым неожиданным стало противостояние патриарха неолиберализма и объединенной Европы. Фридман, интересовавшийся европейским общим рынком еще с конца 50-х (тогда он провел несколько месяцев в Париже по заданию правительства как консультант по реализации плана Маршалла), резко выступил против введения евро, предрекая европейской экономике скорый и неизбежный крах под давлением "сильного" доллара.

Однако в преддверии юбилея Милтона Фридмана происходит, как можно наблюдать, нечто прямо противоположное. Здесь будет уместно заметить, что европейские парламентарии совсем недавно приняли ряд революционных законопроектов, направленных на усиление борьбы с ксенофобией. Революционность их заключалась в расширительном толковании термина "ксенофобия": к ней, оказывается, можно отнести и "монетарную ксенофобию" — иначе говоря, агрессивное неприятие евро. Так что, если дело пойдет такими темпами, не исключено, что отгремят юбилейные торжества — и почтенного профессора (вкупе, например, со многими видными британскими политиками — активными противниками евро) ждет повестка в какой-нибудь европейский суд или трибунал по делу о разжигании межвалютной розни.